Исповедь читательницы: «Я вышла замуж за жениха сестры»
Многих участников этой семейной драмы уже нет в живых. Раны, которые нанесла любовь, затянулись. Обиды забылись, а разорванные отношения и кровные узы восстановились...
Уроки музыки
«Мне было 16 лет, когда в нашем тихом женском омуте появился Он – тот, кто всколыхнул застоявшееся болото, ворвавшись в бабье царство сказочной золотой стрелой, пущенной принцем.
Стрелу поймала моя старшая сестра. В отличие от царевны-лягушки её красоту не скрывал камуфляж из пупырчатой лягушачьей шкурки. Всё было на виду – и пшеничная коса до пояса, и пленительная фигура, и бездонные голубые глаза, в которых тут же утонул Андрей. Наша красавица, мамина и бабушкина гордость, Верочка, Верусик, Верунчик (какие только ласкательные имена ей ни придумывали), после консерватории вернулась из Ленинграда в родной Псков и, чтобы не скучать после школьных уроков пения, стала давать уроки музыки на дому.
У нас в гостиной без дела простаивал «Красный октябрь» - инструмент, которым, кроме Верусика, никто не владел. И с её возвращением у фортепиано открылось второе дыхание. Андрей был наладчиком инструментов. Сам музыкант в 4-м поколении, с байроновской внешностью, ему достаточно было проскользить пальцами по клавишам, чтобы выявить фальшь. А уж когда он заговорил, я словно услышала голос Левитана по радио. Да-да, в то время в каждой квартире работала радиоточка. И именно таким голосом читались романы из мировой классики.
По радио я впервые услышала «Графа Монтекристо» Дюма, и «Белую гвардию», и «Доктора Живаго»… У Андрея был голос диктора, манеры аристократа и речь римского оратора. Я, серая мышка, школьная букашка в короткой форме, пленилась раз и навсегда. Но стрела Амура, к сожалению, пролетела мимо, лишь обдав меня жарким ветром любви, которая тут же вспыхнула в глазах Андрея.
На внешность Верунчика любая мужская особь, если только у неё был хоть один глаз, клевала моментально. Но сердце Веры, увы, было несвободно. Она с музыкальной школы была, как кошка, влюблена в своего учителя по классу гитары. Из-за него она и вернулась в Псков, хотя и в Ленинграде от женихов отбоя не было – пшеничная коса легко арканила даже необъезженных мустангов.
Так и получилось, как только Андрей переступил порог нашего тихого дома, образовался любовный треугольник: я полюбила его, он влюбился в Верунчика, а она была крепко влюблена в гитариста... Это была мифическая фигура по имени Геннадий, и в зависимости от того, бросал он нашу Верочку, или снова привлекал к себе. А она оборачивалась то самой доброй и ласковой дочерью и сестрой, то злющей и кусачей дрянью.
В момент, когда появился Андрей, Верочка находилась во втором своём обличье, и ни маме, ни бабуле, ни мне, тем более, от её ядовитых укусов житья не было. Мы старались не попадаться ей на глаза, принимать пищу в своих комнатах и лишний раз ни с какими просьбами не обращаться. Не тронь, как говорится, атмосфера не испортится.
Руки бабушки…
Тут я ещё раз нарушу канву моей пьесы двумя важными ремарками. Во-первых, моя сестра, хоть и получила консерваторское образования, но ума оно ей не прибавила. Видимо Создатель, одарив её внешностью, сам испугался своей щедрости и вовремя остановился, решив, что голубых глаз с косой, для обретения счастья, будет вполне достаточно.
Любовь, как говорится, слепа, и Андрей боготворил нашего Верусика, видя в её бестактности смелость, в глупости оригинальность мышления, в паталогической лживости – детскую склонность к преувеличению. Меня же от сестры тошнило. Я со своей нелепой внешностью (нескладная, огромная, сутулая, вечно остриженная под «горшок») всегда раздражала мать.
«Куда ты растёшь?» - удлиняя мне школьную форму чуть ли не плакала мать. И я ещё сильнее сутулилась, лишь бы спрятать свою грудь, но толстые ноги всё равно некуда было деть - коротковатый подол не спасал. На фоне сестры я была гадким утенком, хоть и училась блестяще, и перечитала все книги в школьной библиотеке.
Утешение я находила только в комнате бабули. После инсульта она так и не встала, и речь полностью не восстановилась. Её обрывки слов понимала только я. Зато какие ласковые у неё были ладони, когда она гладила ими мою стриженую головушку и отирала мои мокрые щеки. «Ну, ну, - гудела бабуля, - бу и у моэ диули бал…» И я понимала: «Будет и моей девули бал», и обнимала бабушку: «Да, ба, будет и на нашей улице праздник».
Особое положение в нашей семье бабушки – это уже вторая важная ремарка. В тот момент, когда она слегла, вся жизнь перестроилась так, чтобы удобно было за ней ухаживать. Утром бабушку кормила и «обряжала» мама, обед давала я, кушая и сама за компанию, а вечером ко сну бабулю готовили мы уже вдвоём с мамой – перестилали кровать и наводили чистоту.
Перед тем, как уйти, я ещё немного задерживалась возле бабушки. Кроме неё, мне некому в семье было доверить свои девичьи секреты. А она была прекрасной слушательницей. Бабушка, хоть и была немногословна, но могла плакать – сочувствовать – а этого мне как раз и не хватало. На всякий пожарный над кроваткой у бабушки был подвешен колокольчик, как в кафе: «Внимание! Пришли гости!» Только наоборот: «Все ко мне! На помощь!» Но бабушка пользовалась этим колокольчиком раз в год, и то по завету – не хотела быть всем в тягость. Надеюсь, я обрисовала картину нашего существования во всех подробностях.
Влюблённый Андрей
Итак, влюблённый Андрей стал частым гостем в нашей гостиной. К Верочке каждый день приходили ученики, на которых она могла рычать, как тигрица, и срывать своё зло. Но в присутствии Андрея ей приходилось сдерживаться и говорить мелодичным голосом: «Здесь, милый, должно звучать до диез – неужели ты не слышишь?» - и прижимала детский пальчик к клавише так, что слышен был хруст то ли костей, то ли дерева. Ученики мою сестру боялись, как бандерлоги Каа, цепенели и, вжав голову в плечи, ждали окончания занятий, как «дембеля».
Андрей красиво ухаживал – приносил букеты цветов, изысканные, без пошлого целлофана, я догадывалась, что он подбирал цветы сам, если не собирал их, да что там – выращивал для этой бесчувственной рыбины. Вера даже не ухаживала за ними, если б я не меняла им воду, не подрезала бы стебли, они бы умирали в пустых вазах в тот же день. Андрей водил Веру в театр и на концерты, но ей больше нравилось кино и кафе. Ах, если б я могла разделить с Андреем те вечера, а потом долго гулять в парке, обсуждать игру актеров и постановку. Ну почему у меня не такие волосы и грудь?! Почему Создатель одарил меня мозгами, не потрудившись над внешностью. И хоть я кидала робкие, но жгучие взгляды на Андрея, он не видел меня в упор. Проходил, как мимо шкафа или тумбочки, и устремлялся в гостиную, где звучало фортепиано, где вилась змейкой по спине пшеничная коса.
Как я дожила до дня помолвки – не знаю. В бабушкиной комнате, под ей ласковыми ладонями. Она всё знала, всё понимала, и так же беззвучно, как я, плакала горючими слезами. «Ну, ну, бу и у моэ диули бал…» - гудела мне в мокрое ухо бабуля. Да, родная, будет бал, только не у твоей девули, а у нашего Верунчика.
А мне останется только нести за ней фату и держать над её головой в церкви корону. «А вот возьму и отпущу! Пусть-ка она стукнет по её пустой голове – не хуже колокольного звона получится…» - мечтала я вслух о мести, и бабуля смеялась сквозь слёзы. Ей очень нравился Андрей, она чувствовала породу, и любила, когда он изредка наносил ей визит, поджидая со школы Верунчика. У моему удивлению и восторгу, Андрею удавалось «разговорить» бабушку, и они даже над чем-то заразительно смеялись.
Чёрный день…
Но наступил и этот чёрный день – помолвка. Андрей должен был прийти в назначенный час, с кольцом. В доме с утра царила суета: доставалась из недр буфета парадная посуда, смахивалась вековая пыль с люстры, менялась скатерть, пылесосился ковер и в духовке парился и томился цыплёнок табака.
Накануне между мной и Верунчиком состоялся резкий разговор. Я попыталась дать последний битву за свою любовь. «Ты же его не любишь!» «Не люблю», - без тени смущения ответила сестра. «Тогда зачем ты согласилась?» «Все же хотят замуж, а он неплохая партия», - не моргая, как кобра, заявила сестра. «Ну, и стерва же ты!» - крикнула я в отчаянии и бросилась на балкон.
Мне хотелось улететь с него, как птица, дальше от этой комнаты, от родного дома. К Андрею! Открыть ему глаза. Но я только крикнула, что есть силы, перепугав мужиков, которые резались во дворе в домино. До прихода Андрея оставались считанные часы. И вдруг… В каждой сказке обязательно бывает такое чудесное «вдруг». В нашу дверь позвонили. «Открой», - бросила мне Вера и заняла томную позу возле фортепиано.
За дверью стоял с огромным букетом роз… её Геннадий: «Верочка дома?» Моё сердце бешено заколотилось. Я не знала, что делать. Бросилась в гостиную, к Вере: «Там Гена! Прогони его! Сейчас же Андрей придет!» «Геннадий?!» - из глаз Веры заструились потоки неонового света. Она кинулась за дверь. Не прошло и минуты, как она вернулась, но это была уже не та надменная Вера.
Перед нами явилась её вторая ипостась – ласковая кошка, она урчала и мурчала, словно только что проглотила лакомую мышь. «У, ты моя сеструленька, - она задушила меня в объятьях и покрыла лицо поцелуями. – Он нам комнату снял!» «А как же Андрей?» - я в шоке. «Ну, скажи ему что-нибудь… Скажи ему спасибо», - Вера накрасила алым губы, похватала трусы, чулки и платья, и выскочила вон. Хорошо – не замуж!
Счастье… есть!
А замуж за Андрея, пусть и через два года, всё-таки вышла я! Потому что замуж не выскакивают, а выходят. Идут к алтарю медленно и вдумчиво, взявшись за руки. Потому что это навсегда, на всю жизнь. В тот день, когда Верунчик сбежала со своей помолвки, разбились два сердца – Андрея и моей мамы. Мы с бабулей, хоть и испытали шок и стыд за Веру, но были рады.
Геннадий, в конце концов, женился на моей сестре, и она перестала превращаться в ядовитую кобру. Мурлычет и через десятилетия! Мы с Андреем тоже счастливы, растим детей. Нет с нами только бабушки. Однажды в её комнатке зазвенел колокольчик. А когда мы вошли туда – бабули уже не было.
Но она успела порадоваться моему счастью: «Деуля моа! Блаолоау!!!» - благословила она меня перед нашим венчанием... Вот такая история случилась со мной однажды.
