Профессор с пером в шляпе

Каждое утро я бегу по набережной, вдыхая сырой, пропитанный речной сыростью воздух. Серый рассвет, дрожащий на воде, тихий плеск волн о бетонные плиты – все это стало частью моего ритуала.

Однажды во время пробежки я заметил его.

Странный мужчина преклонных лет, сгорбленный, но не сломленный, медленно шагал у кромки воды. Его седая борода, запутавшаяся в ветру, клетчатая рубашка, выцветшая от времени, и светлые шорты, будто из другого десятилетия, выделяли его среди редких прохожих. Но больше всего запомнилась шляпа – поношенная, с выгоревшими полями, из-под которой торчало воронье перо. Оно колыхалось при каждом шаге, словно живое.

С тех пор я видел его каждое утро. Иногда он копошился у фонтана, выуживая палкой какой-то мусор – то ли из любопытства, то ли по привычке. Но чаще просто бродил, глядя вдаль пустыми, будто затянутыми пеленой глазами.

Потом он познакомился с рыбаком Сергеем, вечным, как сама набережная, и они подолгу стояли у воды, перебрасываясь редкими фразами.

Со временем и я стал останавливаться. Сперва – на пару слов, потом – на более долгие разговоры. Он говорил медленно, подбирая выражения, будто каждое слово было важным.

– Когда-то я был материалистом, – признался он как-то, глядя на реку. – Занимался наукой, верил в формулы и цифры. А теперь думаю, что есть что-то большее. Высшие силы, которые водят нас по жизни, как слепых котят. Можно называть их как угодно – судьбой, провидением, божественным замыслом. Но они есть.

Осенью, когда листья уже желтели, а воздух становился колючим, мы шли вдоль берега, и вдруг над нами пронзительно закаркали вороны. Я вздрогнул, но профессор лишь поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. В тот день перо в его шляпе казалось особенно черным, будто впитавшим в себя всю тьму мира.

Позже я узнал, что он – профессор, доктор физико-математических наук. Когда-то его статьи печатали в лучших научных журналах, а коллеги за рубежом звали его работать к себе. Но Павел Тихонович остался. Теперь же его лучшие годы канули в прошлое, как корабли, уплывающие за горизонт.

– Пиши, – говорил он мне, сжимая мое плечо своими пальцами. – У тебя есть дар. Вот я... я столько передумал, столько хотел бы сказать, но не умею складывать слова так, как ты. Не теряй время.

Он ценил каждое утро, будто знал, что времени осталось мало. Рыбак Сергей иногда делился с ним уловом, а профессор в ответ приносил то бутылку гавайского рома, потрепанную временем, то кубинские сигары, засохшие от долгого хранения. Они уговаривали меня присоединиться, но я чаще всего отказывался.

Так прошло несколько лет. Каждую весну он появлялся на набережной, когда студенты сдавали сессию, и исчезал осенью, когда начинался новый учебный год. Но однажды весной он так и не появился.

– Павла больше нет, – сказал Сергей, не отрывая глаз от поплавка. – В середине апреля ему стало плохо. Рак. Четвертая стадия.

Он умер в больнице в конце апреля, один, под мертвящий свет ламп. Когда искали родственников, оказалось, что их нет. Тело пролежало в морге две недели, пока университет не выделил деньги на похороны.

– Тысячи студентов, – вспомнил я его слова. – Я воспитал тысячи студентов.
Но на кладбище пришли только восемь человек.

Теперь, когда поздней осенью вороны с криками носятся над набережной, мне кажется, они ищут его. Их карканье звучит как вопрос, как тоска по пропавшему:

– Где?.. Где?.. Где?..

А я смотрю на пустую скамейку у воды, где он часто сидел, и думаю о том, что смерть приходит не только к людям. Она приходит и к воспоминаниям. И скоро не останется никого, кто бы помнил профессора с вороньим пером в шляпе.
Разве что вороны.

Сергей КУЗНЕЦОВ,

г. Тюмень