Пенсионерка из Челябинска живет у чужих людей и мечтает попасть в дом престарелых
города по Дороге жизни и была доставлена в детский дом в Курганской области. Но закон не признает за ней право на статус жителя блокадного Ленинграда. У нее нет детей — сказались последствия блокадного голода и непростого детдомовского детства. Муж умер. Она сейчас живет на птичьих правах у чужих людей. Она обращалась в соцзащиту с просьбой устроить ей проживание в доме для престарелых, но то, что предлагали - заведения, где доживают век бывшие заключенные, конечно, ее это не устроило. В соцобеспечении сказали, что у неё нет статуса ветерана для более приличных домов престарелых. Неужели ей совсем нельзя помочь?» К письму прилагался телефон. Я созвонилась и встретилась с Нэлли Александровной Кисловой.
Коротко стриженая пожилая женщина вышла из пятиэтажки с собачкой. Нэлли Александровне 83 года, но она еще вполне бодрая. Сама выгуливает питомца, ходит в магазин и аптеку, сама себя обслуживает. Женщина садится на скамью и начинает рассказ.
— Мне было четыре года, когда война началась. Я в детсад ходила, и меня другими ребятишками вывезли из блокадного Ленинграда. Ехали под бомбежками на грузовиках. Когда нас грузили в машины, там оцепление было, и матери выли. Вой стоял, прямо вой… Они с нами навсегда прощались…
Спасенных детей привезли в глубокий тыл — в село Долматово Курганской области.
— Там интернат сделали для детей из Ленинграда. Я там первый класс окончила. Когда в 45-м война закончилась, нас расформировали. Тех ребятишек, кому родственники писали, оставили в Долматово ждать, когда за ними приедут. А тех, кому никто не писал, считали потерянными. Их, в том числе меня, увезли в другой интернат, в село Крутиху в нескольких километрах от Долматово, — рассказывает Нэлли Александровна.
— Что вы помните о жизни в детдоме?
— Там, в Крутихе? Кроме нас, ленинградских, туда еще московских ребятишек свозили, у которых родители тоже не нашлись. Директором там был Владимир Петрович, я помню. Видать, был добросовестный. Мы хорошо жили, и кормили хорошо. Там подсобное хозяйство было — свиньи. Картошку садили. Нас на поля водили обрабатывать. Хлеб сначала, правда, взвешивали — кусочки, довесочки. А потом, я помню, даже пудинг манный давали. На Новый год мы елку наряжали — сами делали игрушечки из бумажек. Я там до 14 лет воспитывалась. Потом меня снова отправили в Долматово, я там восьмой класс кончила, и когда мне 15 исполнилось, пошла в ремесленное училище на ЧТЗ, с тех пор в Челябинске.
Нэлли Александровна достает из сумочки и бережно раскрывает ветхий документ — свидетельство о рождении. На нем еще виден синий чернильный штамп: «Главное управление трудовых резервов при СНК СССР».
— Даже не знаю, что это значит, — вздыхает Нэлли Александровна.
Я внимательно рассматриваю свидетельство. В нем указано, что Кислова Нэлли Александровна родилась 20 июня 1937 года, место рождения город Ленинград, улица Миргородская, дом 14, квартира 26. В графе «родители» указано: отец — Кислов Александр, мать — Герани/Кислова Афанасия. Отчеств родителей нет. И в верхнем левом углу свидетельства о рождении теми же чернилами выведено: «Запись восстановлена». Это значит, что подлинных документов нет, свидетельство оформляли на основании каких-то других документов и со слов самой маленькой Нэлли. А она знала только имя и фамилию своих мамы и папы, их отчеств не запомнила.
— Вы не пытались искать родителей или родственников в Ленинграде?
— А где их искать… У меня в личном деле в детском доме написано: отец пропал без вести. А мама, видимо, сгинула в блокаду. Пробовала по адресу ленинградскому что-то узнать, но без толку.
Работая на Челябинском тракторном заводе, Нэлли откладывала с каждой зарплаты деньги, чтобы поехать в Ленинград. Она нашла дом и квартиру, где когда-то проживала ее семья. Двери ей открыла какая-то женщина. Но узнав о цели визита, даже на порог не пустила.
— Я мельком увидела за ее спиной ковер на стене, мне он с детства запомнился. Подумала: может, хоть фотокарточки мамины-папины остались. Но она мне сказала, что ничего нет, все пропало. И кто здесь жил до нее она не знает. Дверь закрыла. Я постояла, поплакала да и пошла на вокзал, — вспоминает собеседница.
После двух лет учебы в ремесленном училище Нэлли пять лет отработала на ЧТЗ, а потом перешла трудиться на железную дорогу проводником вагона — ей хотелось увидеть другие города, других людей. Проработала здесь до самой пенсии.
— Это сейчас сиротам жилье дают, а нам же ничего не давали. Вот всю жизнь по съемным квартирам да общежитиям. Замужем я была, но неофициально. Знакомая в селе Биргильды Сосновского района жила. Как-то раз повезла меня к себе в гости, и я там познакомилась с Геннадием, он одногодка мой. Он до меня был женат, три года прожил с женой и разошелся. А официально разводиться ехать далеко — в райцентр, и то неохота, то некогда. Мы и жили с ним не расписанные. Я потом, через несколько лет, сама уже съездила, документы его на развод отвезла. А нам с ним регистрироваться так и не дошли руки. Да и зачем, детей-то у нас не было.
Там, в Биргильдах, Нэлли с Геннадием купили маленький домик, где и прожили вместе 44 года.
— Он в 2013 году умер. Ему 76 лет было. После его смерти я еще два года в этом домике жила одна. А потом у меня с глазами плохо стало. Зрение совсем потеряла, ну и позвонила племяннице мужа. Говорю: Шура, я совсем уже ничего не вижу, определите меня в дом старости. Они меня к себе забрали. Домик мой продали, машину купили.
В Челябинск родственники мужа перевезли Нэлли Александровну в 2016 году. Она думала, что на всю оставшуюся жизнь останется слепой, но в областной больнице врач осмотрел ее и сказал, что катаракту можно удалить.
— Сделали операцию, и я маленько ожила, белый свет опять увидела, правда, только одним глазом, второй так и не видит, — продолжает рассказ пенсионерка.
По словам собеседницы, родственники мужа выделили ей в своей квартире угол в комнате, там она и живет по соседству с еще одной пенсионеркой — 90-летней матерью хозяйки квартиры.
— Там моя кровать стоит и ее диванчик. Но она не встает, а я еще держусь. Готовлю, по хозяйству помогаю, собачку вот выгуливаю. Пенсию я почти всю им отдаю за еду и проживание. Себе оставляю на лекарства тысячи четыре.
Я спросила у собеседницы, почему она хочет попасть в интернат для престарелых, и с ее слов поняла, что Нэлли Александровна не очень хорошо понимает, что это за учреждение. В ее представлении это община, похожая на ту, в которой прошло ее военное и послевоенное детство, только для одиноких взрослых.
— Я все документы собрала, все анализы сдала. Позорилась, всякие там венерические, психиатрические справки собирала. А мне пришел ответ, что в интернат меня не возьмут, потому что я ходячая и могу сама за собой ухаживать. И льгот детей войны или блокадницы мне тоже не положено. Я ходила на прием, женщина-чиновница сказала: «Что вы мне филькину грамоту даете? Подлинник где?» А какие я могу показать документы? В детдом меня еще несмышленую привезли, в училище меня воспитательница в одном платьишке и тапочках привела. После училища дали свидетельство об окончании и паспорт. Больше ничего. У меня даже нет документов, что я в детском доме была. Мое свидетельство — и то восстановленое…
Завершила свой рассказ пенсионерка словами, что сейчас хочет только одного: узнать что-то о своих исчезнувших в вихре войны родителях.
— Вот бы об отце узнать… Где он погиб, где похоронен. Как его отчество…
Татьяна СТЕФАНИВ, г. Челябинск
