«Тридцать лет ждал маму…»

Начало лета. Улица весной встречает яблоневым цветом частного сектора. Здесь, в примкнувшей к деревянным домам высотке, живёт Екатерина Петровна. Ко мне она вышла с пачкой писем и старой фотографией, где размытое пятно – мальчик в песочнице на набережной реки.

Ей уже 78. В молодости Екатерина работала на заводе. Потом ушла в швеи в ателье, потому что врачи сказали: беременность возможна, но нервничать нельзя. Кто работал на конвейере – поймёт.

Мы с Сергеем поженились в шестьдесят девятом. Он на заводе работал, токарил… Все повторял: «Кать, потерпи. Господь даст». И я терпела. Семь лет. В поликлинику ходила, в монастырь даже ездила к одной бабке – старая, страшная, её изба прямо у реки стояла. Но всё бесполезно.

Загадочная родинка

Чудо случилось в семьдесят шестом. Она не дошила воротник – упала в обморок прямо на ленту оверлока.

Врач в женской консультации посмотрел карту и сказал сухо: «Не шумите. Но – давайте тихо радоваться».

– Дите шевелиться начало рано. Сергей меня домой на себе носил практически. В роддом потом положили на сохранение – там были хорошие врачи. Но родов было – море. Все койки заняты. Тогда рожали много, не то что сейчас. Ночью у меня схватки начались, ребёнка вытащили щипцами – тяжелые выдались роды. Все впопыхах – конвейер. Даже бирочки на моего малыша не хватило. Акушерка металась, перевязывала новорожденных просто тряпками разного цвета. Я ещё спросила сквозь ватную голову: «Мой?» Мне – да, ваш, мамаша, спите.

Мальчик, три двести. Потом – выписка. Екатерина ждала мужа в вестибюле – он специально отпросился со смены, приехал с белыми хризантемами.

Мальчика назвали Андреем. Катя кормила его, смотрела в тёмненькие брови – и у нее ёкало сердце.

Потом наведалась её свекровь, Фаина Семёновна. Долго молчала и наконец изрекла: «Кать, у нас в родне никого с такими скулами не было».

– А я уже сама видела, что не похож на мужа Андрейка. Нос – картошкой. У меня он тонкий, у мужа прямой. А глаза у Андрюши – светлые, зеленоватые совсем. И знаете, что ещё? Родимое пятно на левом запястье. Круглое. Ни у меня, ни у Сергея такого нет. Я помню каждую ложбинку. Я ночью вставала, брала лампу, разглядывала маленькую ручку. И подумала: бывает же!

Малыш рос. В два года пошёл в ясли. В три собирал конструктор так, что Катя нарадоваться не могла. Но…

– Один раз соседка, тётя Паша из девятнадцатой квартиры, ляпнула в очереди за квасом: «А Андрюша-то на папку не похож». И посмеялась, конечно. А я три дня не спала. На набережной как-то гуляли – ко мне подошла незнакомая женщина, тонкая такая. «Извините, – говорит, – а сколько вашему?» Я говорю – три. А она:

«А группа крови?» Я не ответила. Убежала.

Сергей отмахивался: «Ты с ума сошла, Кать. Родинка? Глаза? У детей глаза меняются до пяти лет». Он любил Андрея отчаянно. Таскал на плече в детсад, учил забивать гвозди. Но к шести годам мальчик стал вылитой копией того, кого Катя видела один раз в жизни: мужика в роддоме. Темноволосого, скуластого. Она запомнила его, потому что уж очень внешность была выразительная. Он приходил к ее соседке по койке.

«Может, не надо?..»

Когда Андрей уже был почти что взрослым, Катя решила действовать.

– Муж к тому времени умер. Инфаркт словил прямо у станка. Андрей в вузе учился, приехал – обнял, и я поняла: если не узнаю сейчас, умру. Я отыскала старую регистраторшу из роддома, Нину Георгиевну. Она теперь в церкви свечки продавала. Почти ослепла, а память у нее осталась – как капкан. Я ей говорю:

«Нина Георгиевна, там в семьдесят шестом путаница была с бирками. Три мальчика родились за один час. Как вы потом разбирались?»

Екатерина посмотрела на меня, вытерла слёзы краем платка. Помолчала.

– А она спрашивает: «Вы чья? Та, которая портниха?» Я киваю. А она вздыхает: «Может, не надо?».

Екатерина гладит фото мальчика в песочнице.

– А я уже в тот же вечер села на автобус до пригорода. Потому что Нина Георгиевна прошептала: «Того второго мальчика, который родился следом за вашим… его семья жила в поселке у завода. Фамилия выскочила из головы. А вот адрес запомнила».

Здесь Екатерина замолкает. Достаёт из конверта пожелтевшую бумажку с карандашными цифрами.

– Значит, улица раньше называлась Энгельса, – она усмехается горько, по-старушечьи. – Только я туда не пошла. Побоялась. Понимаете? Столько лет ждать правду – и в последнюю минуту испугаться! Я тогда вернулась домой, неделю не спала. А потом позвонила племяннику. Он у меня в милиции служил. Довольно высокую должность занимал, не буду говорить, какую, царствие ему небесное. Михаил, по словам Екатерины Петровны, выслушал её спокойно. Не отмахивался, не говорил «тёть Кать, вы рехнулись».

– Он сказал: «Давайте все бумажки. И фото Андрея в детстве. И своё». Мужик был конкретный.

«Он теперь не Виктор, а Тимофей»

Михаил отправился в архивы. Сначала в ЗАГС, поднимал метрические книги за семьдесят шестой. Звонил своим коллегам, просил что-то уточнить, проверить, кого-то опросить.

Две недели тишины. Екатерина Петровна перешила соседке пальто, дважды сходила на Центральный рынок за мясом и овощами – и каждое утро выжидающе смотрела на телефон.

День примерно на 15-й или 16-й, вечером, раздался звонок в дверь.

– Михаил пришёл ко мне без шапки, хоть был ноябрь. Сел на табуретку и говорит: «Тёть Кать, я нашёл. Того мальчика. Он жив. Зовут его… – она закрывает глаза – Виктор».

Он родился через двадцать минут после Андрея. В одной палате. Тот же роддом, та же акушерка. Бирку тогда перепутали.

А Михаил продолжал:

«Но мальчишка с трёх лет живёт не в пригороде уже. Та семья, где он оказался, – они переехали в районный городок. Частный сектор. Фамилия – Токаревы. Отца зовут Леонид. Он…»

Михаил тогда замялся. Екатерина говорит – он был человек не робкий, преступников вязал голыми руками, а тут растерялся.

– Он сказал: «Тёть Кать, они сектанты. У них там… община. Свои порядки. Вот этот отец Леонид всем и верховодит. Детей у него пять, из них трое – приёмыши. Виктор теперь – не Виктор, а Тимофей. Переименовали они его по-своему. Я пробовал с ними говорить – за порог не пустили».

Плюнул в глаза и проклял

Екатерина ушам своим не поверила. Собралась в тот же день. Надела тёмное платье, взяла с собой коробку конфет «Красный Октябрь», в магазине купила, и поехала до автовокзала, а оттуда автобусом до райцентра.

Дом она нашла сразу. Высокий забор, крашеный вишнёвой краской. Калитка на цепочке. За забором – двор, заваленный железом.

– Я стучала. Долго. Вышла женщина, тонкая, в платке – Лидия её звали, жена Леонида. Глаза белые. Я говорю: «Мне нужен Виктор – то есть Тимофей». А она – «Нет у нас такого». И дверь захлопнула.

Екатерина Петровна приходила трижды. В четвёртый раз у калитки её встретил сам Леонид.

–Росту огромного. Сапоги. Рукава закатаны. И говорит спокойно, мерно:

«Ты зачем прошлое ворошишь, женщина? Здесь не твоё. У нас семья. Дети. У тебя своё. Отзынь». А я – про документы. Про бирки. Он только засмеялся. И сказал: «Всё это бесовское. Твоего ребёнка нет. Ты родила мёртвого».

Екатерина тогда заплакала. И – она это помнит как сейчас – протянула руку к его плечу. Не ударить. Просто коснуться. Умолить.

– А он руку мою отбросил. И плюнул мне в лицо. А потом что-то набормотал. Как видно, проклял меня.

«У вас рак»

В тот же вечер у Екатерины Петровны поднялась температура. Она не придала значения – декабрь, сквозняки в хрущёвках известные. Но еще через две недели она нащупала у себя на шее узел. Твёрдый, как косточка от вишни.

– Это была онкология? – тихо спрашиваю.

– Рак. Лимфома. Мне сказали в онкодиспансере. Я не удивилась. Я вообще перестала удивляться. Врачи мне сказали: «Будете лечиться – будете жить. Нет – протяните полгода». Я выбрала первое.

Химиотерапию назначали курсами – неделя в палате, две дома.

Она лечилась тяжело. Теряла волосы, потом ногти. Однажды ночью в палате села на кровати и заплакала – не от боли, а от злости. На Леонида. На себя. На бирку, которую не смогли правильно привязать много лет назад.

– И тогда я подумала: а что, если проклятие – это просто слова? Грязные слова старого дурака. Я раком заболела не потому, что он плюнул. А потому что столько лет носила в себе эту боль. Она меня изнутри и съела. И вот я лежу здесь – и впервые в жизни у меня шанс от нее избавиться. От болезни и от сомнений.

«Химия» длилась полгода. Четыре блока. В перерывах Катя ходила в храм. Ставила свечи за здравие «Виктора» – хотя даже не знала, как его теперь звать-то по-настоящему. Андрей за это время приезжал раз, наверное, пятнадцать. Он по-прежнему ведать не ведал про тайную драму в семье и про то, что он – не родной (теперь-то уж знает, конечно). Привозил гостинцы и трясся над женщиной, ставшей ему матерью:

«Мама, не надо ли каких лекарств достать? А может, я тебя в Москву заберу, там у нас всяко медицина получше».

«Нет, сынок, не надо, у нас тут хорошие врачи…»

«Они ушли из секты»

Ремиссия наступила внезапно, летом, в жарком июле. Онкологи сказали: «Чисто». Екатерина Петровна вышла из диспансера, села на лавочку – и впервые за много лет выдохнула.

– И тогда я приняла решение. Я перестала бороться. Я сказала себе: я своё сделала. Я родила, я нашла, я узнала. Если Бог захочет, чтобы мы встретились, он нас сведёт. А если нет – значит, не надо.

Но вот Михаил рук не сложил.

– Он продолжал свое расследование. На пенсии уже был, но связи-то остались.

И однажды – шёл уже следующий год, весна – пришёл ко мне, глаза горят. «Тёть Кать, Леонид из секты сбежал. И дети его – двое – ушли из неё. Их школьная учительница подала сигнал. Органы опеки заинтересовались».

Как выяснилось позже, внутри общины давно зрело напряжение. Детям не давали нормального лечения, не пускали в кружки, учили по допотопным учеб-никам. А Виктор-Тимофей - кузнец, мужик серьёзный - однажды увидел, как его дочь рыдала, потому что её не выпустили к друзьям на выпускной. И сказал жене:

«Хватит».

- Он решил выйти сам? - спрашиваю.

- Не сразу. Сначала дети. Потом жена. Потом он. Сняли квартиру. Михаил мне адрес дал. И я… полгода не могла туда пойти. А потом встала, надела ту самую кофту, в которой из роддома выходила – синюю, в горошек, она чудом сохранилась – и поехала.

«Ты не мой, ты сын швеи»

Она не говорит, что было в тот день. Говорит только про дверь. Белую. И про то, как открыл мужчина – крупный, серьёзный.

- Он спросил: «Вы кто?» Я ляпнула: «Я твоя мать». Он молчал. Я думала – сейчас захлопнет. А он заплакал. И сказал: «Я знаю. Я всегда знал. Мне мать – та, которая меня вырастила, – перед смертью сказала: «Ты не мой, ты сын швеи». И я тридцать лет ждал, что вы придёте».

- И что дальше? – спрашиваю я.

- А дальше – внуки. Двое. Парень и девочка. Парня зовут Сергей, как мужа моего покойного. Он университет окончил, работает. Девочка – Аня, замужем, живёт на набережной в новом доме. И правнуки. Двое маленьких. Они приезжают ко мне иногда. Витя – я его так называю, он сам попросил – работает сменами, но мы видимся часто. Он мне с ремонтом помогает. То он, то Андрюша с детьми из Питера приезжает.

Екатерина  замолкает.

Потом вновь оживает:

- Знаете, чего я хочу? Чтобы вы написали: не бойтесь искать. Плюнут - утритесь. Проклянут - перекреститесь. Рак вылечите. А дети всегда вернутся в вашу жизнь, если вы их по-настоящему ждёте. Даже через десятилетия.

Мария ВОЗНЕСЕНСКАЯ,

Великий Новгород