Край родной: история, события, люди. Выпуск 16
На маленький посёлок – шестнадцать национальностей
ОТ РЕДАКЦИИ: о том, как идеологические установки могли резко изменить жизнь людей, рассказала нам тюменская башкирка Марьям ЯЛАЛОВА. Своей детской душой она уже чувствовала противоречия «взрослой» политики.
Мой дед, Сальман Низаметдинов, 1906 года рождения, вырос с младшей сестрой Асией у опекунов в Башкирии. Они рано остались сиротами: деду было 6 лет, сестре 2 года. Дед пострадал от репрессий в 1937 году: будучи председателем колхоза имени Ленина, выдал многодетной семье лишний килограмм муки. В колхоз не вернулся, ушёл работать на золотодобывающий рудник, который находился в поселке Миндяк Башкирской АССР и входил в трест «Башзолото».
В июне 1941 года Сальман остался вдовцом с пятью несовершеннолетними детьми. Началась война, но ему дали бронь. Смена длилась 14 часов, а ведь было хозяйство, огород, нужно было заготовить сена и дров.
Дети быстро повзрослели. Старший сын с 12 лет работал откатчиком шахты, Хусна – единственная девочка в семье, в будущем моя мама – с 6 лет управлялась по дому, ухаживала за скотиной, поливала огород. По её рассказам, они не голодали, но не было хлеба – очень мало его выдавали по карточкам. И ещё выстоять надо было в ОРСе рудника очередь. Поэтому дед утром вёз заготовленные дрова в Белорецк, если была у него вторая смена, и обменивал на хлеб.
Когда Хусна выросла, тоже пошла работать на «Башзолото». Она рассказывала мне, что трудилась табельщицей и спускала под землю в смену до 149 рабочих. Всего было 12 шахт.
В посёлке проживало около пяти тысяч населения. Люди разных национальностей. Русские и башкиры составляли основную массу, были татары, даже крымские, казахи, немцы, латыши, белорусы, украинцы, евреи, чуваши, удмурты, марийцы, буряты, ногайбаки и яицкие казаки.
Жили очень дружно, не помню, чтобы были какие-то инциденты. В нашем только классе учились дети шести национальностей. Мы всегда играли вместе и не знали даже о национальной принадлежности друг друга.
Учителя наши и врачи чаще всего были жёнами инженеров, которые закончили Ленинградский, Ростовский и Свердловский горные институты. Уровень преподавателей я бы назвала очень высоким. Процент поступления в вузы был выше, чем в других школах. Снабжение хорошее – благодаря ОРСу. Было всё в витринах и на прилавках: сыры, колбасы, буженина, мороженое, сгущёнка, плиточный шоколад на развес и масло сливочное натуральное. А какой был дух в магазине от шоколада!
У всех были огороды, держали скотину, птицу. Ко всем огородам была подведена вода с озера. На озере была купальня, пляж песчаный. Клуб «Горняк» (в 1971 году в нём проходил съезд работников металлургической промышленности), танцплощадка, две библиотеки, три школы. Была ещё вечерняя школа рабочей молодежи, но её закрыли в 1966 году. Бабушка работала сторожем там, в детстве я приходила с ней.
Вы не представляете, сколько там было журналов, и я все читала! В учительской в шкафу стояли колбы с заспиртованными эмбрионами, скелет человека – оснащение вечерней школы было богатое. Теперь-то я понимаю, что это было вывезено в 1945 году из освобождённой Европы.
А тогда мне казалось, что у нас уже коммунизм. Мы были свободны и счастливы в то далекое и незабываемое время.
История, о которой я хочу рассказать особо, произошла в 1967 году. Мне было 10 лет. Помню жаркий и солнечный июльский день. Нас, детей, взяли на праздник – День металлурга. Было очень весело. Наверное, так весело бывает только в детстве. Корабельные сосны, взлетевшие в прозрачно синее небо, горная речушка, переливающаяся бликами, с хрустально ледяной водой, пьянящий аромат трав и цветов смешивается с запахами жареного мяса и рыбы. Мои земляки, люди разных национальностей, одеты празднично и ярко.
И вдруг – звуки джаза. Это приглашенный оркестр из Свердловска. На небольшом деревянном настиле молодые бородатые артисты играют невероятные композиции. А я уже тогда слушала музыку по всем радиостанциям, когда не было дома родителей.
Собралась молодежь. Танцуют модные твист, шейк. Моя тётя спела романс «Очи черные» под аккомпанемент группы.
И вдруг несколько пожилых людей в пиджаках, увешанных орденами, неспешно подошли и начали стыдить танцующих: «За что мы воевали, за что сложили головы наши друзья? Чтобы вы преклонялись перед Западом?»
Тут же притихли ребята, собрали инструменты и уехали, к сожалению многих.
И всё – это был конец оттепели.
На мой взгляд, искусство не имеет границ. Не могли наши молодые люди, родившиеся после войны и воспитанные в советской стране, предать свои взгляды и убеждения, просто слушая музыку. Это был всего лишь извечный конфликт отцов и детей.
Дедушка собрал нас всех, детей и внуков, в 1968 году. Самые дорогие сердцу воспоминания – мы все за большим столом, в центре дымится бешбармак. А на улице лето тёплое, мирное, и в этом тоже есть его заслуга: выстоять на трудовом фронте, вырастить достойно детей. Жаль только, мало прожил наш любимый дед: профессиональная болезнь, силикоз, унесла его в 67 лет.
Моей маме, Хусне Сальмановне, сейчас 91 год. Активная, живёт огородом, садом. Пользуется планшетом и соцсетями, до сих пор помнит все формулы по физике, по геометрии.
Марьям ЯЛАЛОВА,
г. Тюмень
* * *
Неожиданное гостеприимство
ОТ РЕДАКЦИИ: о том, с какими приключениями советскому офицеру пришлось добираться до места службы друга и при этом с какой неожиданной стороны он испытал на себе знаменитое кавказское гостеприимство, с юмором нам рассказал тюменец Владимир ТРАПЕЗНИКОВ.
В феврале 1984 года для получения справки об отсутствии жилья мне пришлось из Киева через Ленинград выехать в Псков, а затем через Москву в Кировобад (ныне Гянджа, Азербайджан).
После получения необходимой справки в квартирно-эксплуатационной службе Кировобада я решил заехать в Тбилиси, где неоднократно бывал. Там служил мой друг по военному училищу, с которым мы нерегулярно переписывались. Нерегулярно, потому что за три года после окончания училища я сменил четыре места службы, и товарищ тоже.
Из багажа с собой был модный в то время дипломат. К нему я приторочил шубу из искусственного меха, так необходимую в северную зиму, но здесь ставшую обузой. С другой стороны дипломата красовалась пятилитровая канистрочка ханларского коньяка – предшественница будущих задушевных разговоров.
В Тбилиси, в штабе дивизии я с сожалением узнал, что мой друг переведён в город Гори, родину вождя народов Иосифа Виссарионовича Сталина.
В Гори я прибыл ближе к полуночи в напрочь разбитом вагоне электрички. Вышедшие вместе со мной несколько пассажиров быстро растворились в темноте. Строение, именуемое вокзалом, встретило замком и тёмными окнами.
Кругом ни души. Одиноко висящий, раскачивающийся фонарь не добавлял оптимизма. Где-то угадывались очертания неосвещённых улиц, к которым я и обречённо побрёл.
Отойдя от фонаря метров на сто, я услышал сзади шум машины. Из остановившейся «копейки» вышел небритый парень, лет двадцати пяти, по виду грузин, в кожаной распахнутой куртке.
– Привет, дарагой. Ты куда идёшь? Садись, подвезём.
За рулём сидел мужчина, такой же небритый, но постарше. Компания вырисовывалась неподходящая, однако выбирать не приходилось. С парнем мы уселись на заднем сидении, причём я сел справа и объяснил ему, что еду к другу в танковый полк, находящийся на улице Горького. Незнакомец обрадовался так, словно он и есть мой закадычный друг.
– Как тебя зовут? – спросил он, улыбаясь.
– Володя, – ответил я.
Его улыбка стала ещё шире.
– А меня Зураб, – представился он.
А потом началась встреча Миклухо-Маклая с папуасами. Зураб легонько толкал меня в грудь, потом себя, приговаривая:
– Я – Зураб, ты – Володя. Ты – Володя, я – Зураб. Я – Зураб, ты – Володя, ты – Володя, я –Зураб.
Повторив это раз десять, он пришёл к неожиданному заключению:
– Сейчас поедем ко мне. День пить будем, другой – пить будем, третий –пить будем. Через три дня мать спросит: «Кто такой?» Скажи, что друг. Дальше пить будем.
Попытки объяснить Зурабу, что меня ждёт друг, что он тоже кавказец, что мы не виделись три года, ни к чему не привели. Водитель молча увозил меня куда-то в темноту незнакомого городка.
Поняв, что уговоры бесполезны, я подумал, что опять судьба преподносит сюрприз. Такое уже бывало со мной в Ташкенте и Свердловске. Да и с другими приезжающими из Афганистана в отпуск или по окончании срока командировки. Когда мы, расслабленные, были уверены, что опасность миновала и в Союзе нас встречают родные, благодарные лица, нас ждали банды таксистов, с клофелином и без, перекупщики чеков и другая шушера.
Я чуть-чуть приоткрыл дверцу авто, прижал свой саквояж и, выждав, когда водитель притормозит на повороте, на ходу вывалился из машины. Петляя зайцем, убежал в кривые переулки. Надеясь на авось, минут 15-20 бродил, вызывая лай дворовых псов, пока не вышел на асфальтированную дорогу.
По-прежнему не встречались ни люди, ни машины. Вот впереди наконец-то появился свет фар. Я отчаянно замахал руками. Послышался визг тормозов, и из машины выскочил Зураб. Он подбежал ко мне и с ярко выраженным акцентом спросил:
– Слюша-а-ай! Ты куда пропал, а-а-а?
Видя моё замешательство и поняв, в чём причина, он изменился в лице, помрачнел.
– А ты думаешь, Джоев Зураб плохой человек? На, возьми мой паспорт, иди милиция, говори им: «Джоев Зураб плохой человек».
С этими словами он начал совать мне в руки паспорт. Потом что-то по-своему резко сказал водителю и ушёл.
Водитель молча указал мне на место рядом с собой, и мы поехали. Я назвал адрес, тогда он в первый раз открыл рот:
– Слышал.
Довольно быстро мы оказались на месте. Я протянул деньги, на что водитель ответил:
– Зураб заплатил десять рублей за тебя.
Я спросил:
– Это твой друг?
Водитель несколько раздражённо ответил:
– Я его не знаю. Он просто хотел сделать тебе хорошо, угостить. Ничего плохого.
Сидя за столом у своего друга, я рассказал ему эту историю. На что он невозмутимо произнёс:
– Да. Здесь до сих пор такие люди. А я припомнил подобный случай, произошедший со мной ранее. Но, как говорит Леонид Каневский, это уже совсем другая история.
Владимир ТРАПЕЗНИКОВ,
г. Тюмень
