«Вернуть фото хозяйке? Куда? «На деревню. Девушке»?

«Студенческие годы – целая эпоха в жизни молодых людей. Это истрепанные нервы, огорчения, разочарования и... радости, конечно, забыть которые невозможно! Но и помнить все не обязательно. Получив диплом, покидают бывшие студенты альма-матер, облегченно вздохнув...
Я тоже пережил немало на фоне общего студенческого бытия в период с 1948 по 1953 годы. Моя альма-матер – стройфак Автодорожного института имени Молотова (САДИ, а ныне СГТУ им. Гагарина). Вступительные экзамены я сдал успешно, лишь одна тройка. Но меня ожидала неприятная новость: именно с 1948 года абитуриенты, получив тройку, теряли право на стипендию на весь первый семестр. То есть я на полгода был обречен на безденежье. Но уж потом все «обреченные» студенты экзамены сдавали на ура, чтобы на свое проживание стипендию обеспечить.
Конечно, и парням, и девчатам в это трудное время было не до нежных чувств. Я, например, «разул глаза», когда «штурм» стих и учеба вошла в спокойное русло. И я стал поглядывать направо и налево, ловя встречные взоры. Пришло время, и определился мой ориентир – Люда Степанова. Девушка со спортивной фигурой и черными, бездонными очами, которыми она «стреляла» в мою сторону. Я чувствовал это и всеми способами: улыбкой, игривой шуткой, предложением своих услуг старался усилить ко мне ее интерес.
От успеха я был, однако, далеко. Но продолжил добиваться дальнейшего сближения. Как-то, осмелев, я даже навестил Люду в общежитии, и она охотно меня спасла от «голодной смерти», угостив своей стряпней. Подруги по комнате смеялись: «Сашка! Ты желудком что ли себе подругу выбираешь?». Я мычал набитым ртом: «Угу». Все хохотали, и я уходил окрыленный: мы стали еще ближе!.. А весной, в теплые майские вечера, в минуты передышки от курсовых работ, мы вдвоем садились на подоконник открытого окна, разговаривали, шутили, смеялись. Я смело перебирал пальчики ее рук, и она их не одергивала. Заглядывал в ее глаза и видел там любопытное ожидание.
Мы слушали соловьев в парке и вдыхали аромат цветущих лип. Это были блаженные для меня минуты. Мне казалось, что и она была неравнодушна. Иногда Люда останавливала на мне свой взор, и я вздрагивал: «А что дальше?..» Она молчала, и я молчал, боясь признаться, что очарован ею.
А потом мы возвращались к своим курсовым работам. Оставаясь один, я, как в бреду, повторял чьи-то возникавшие в мозгу слова: «Если это не любовь, то что же это?». До объяснений дело так и не доходило.
Наступило лето. Я стал приглашать Люду на пляж. Она с сомнением поднимала бровь: «А не рано?» Наконец, я уловил момент, когда она сама и одна собралась на Волгу. Я вызвался ее сопровождать. Она улыбнулась, но ни «да», ни «нет» я не услышал.
Увы! И на пляже мне мало что удалось. Она разделась в стороне от меня, легла на песок. Я, скрывая нервное волнение, лег рядом. Язык мой словно прилип к гортани, но что-то я все же пробормотал. Она разговор не поддержала, но уголками губ улыбнулась понимающе. Потом вскочила, убежала в воду. Я за ней. Она плескалась и плавала, а я бултыхался рядом, пытаясь к ней прикоснуться. Но все мои попытки нарушить ее «нейтралитет» не удались. Ссор, конечно, не было, но мне казалось, что между нами пробежал холодок...
С Волги возвращались вместе, но просто как хорошо знакомые люди. Она недовольно сжимала губы и хмурила брови, как будто в чем-то сомневаясь, а я в душе винил фортуну за свои неудачи. И мысленно искал слова покрепче, чтобы «отхлестать» себя: «Что, не смог разбудить сердце девушки?! А фортуна тут при чем? Сам же виноват!» Но внутренний голос успокаивал: «Да она не только меня, но и себя терзает!»
Между тем неумолимо шел к концу учебный год. Вот и последняя экзаменационная сессия. Наступила пора дипломов и выбор места работы. Я осторожно предложил Люде найти общий для нас пункт.
– Саша! Выбирай сам свою дорогу, а я – потом, – неохотно уклонилась она. Я уныло пошутил: «А что еще мне остается делать?»
В мое сердце вползал страх: «А я ведь ее больше не увижу!» Ее подруга шепчет ей в ухо: «Ну чего ты? Поезжай с Сашкой. Может, что и получится!» Она молчала. Уплывало наше прошлое, раскалывался наш хрупкий союз. И скоро каждый пойдет своей дорогой. И что? Каждому – свое?
Впоследствии выяснилось, что и ностальгия-то в нас не проснется. Когда через 25 лет весь наш курс собрался в лесу за Энгельсом, нас обоих там не было. И была еще встреча опять всего курса, и опять – без нас... Но задолго до этого, еще в Коряжме, которую я выбрал при распределении, а Люда – Богульму, меня поразил странный, загадочный случай. Вместе со мной туда приехал и мой однокурсник Валерий. Я понимал, что мне легче с ним будет забыть мои «саратовские страдания».
Полетели рабочие дни. Вдруг Валерий ошеломил меня: «Сашка! А я получил письмо от Степановой!» Меня уязвило: «Почему он, а не я? Неужели у них что-то было, чего я не видел?» Но расспрашивать его про письмо не стал, а он ничего не рассказал. Даже не знаю, отвечал он ей или нет.
Но я недолго огорчался. Моим сердцем овладела черноокая хулиганистая девчонка-сибирячка Валерия. Через год она станет моей женой! Но загадка с письмом меня занимала: «Неужели это был завуалированный сигнал, чтобы я узнал у друга ее обратный адрес на конверте и написал ей письмо?» Но ее притяжение уже ослабло. Потом, в Саратове, я, как-то листая домашний альбом, очередной раз просматривал наши студенческие фотографии, и групповые, и отдельные, в том числе и Люды, подумал: «Где она? Что с ней? Жалеет ли она о тех причинах, порожденных нами и мешавших нашему сближению?»
Валерия, увидев женское фото, съязвила: «Что, свою студенческую любовь вспоминаешь?» Я бодро отшутился: «Да брось ты! Какая любовь? У всех у нас  полно таких фотографий!» Но она лукаво помахала пальчиком: «А зачем ты их хранишь?» Я возмутился: «Ну не выбрасывать же их! Непорядочно!» Подумав, продолжил: «Вернуть фото хозяйке? Но куда? Может быть «На деревню. Девушке»? Вспомнив кстати Ваньку Жукова, расхохотались от души...
Александр МЕНЩИКОВ,
Саратов