Вернувшись домой, мой отец рассказал, что не дошел до Берлина всего 13 километров

«22 июня 1941 года было воскресенье. Мы вместе с отцом были на рыбалке. Мужчины сетью ловили рыбу и бросали в корзину. Вдруг подбежал какой-то мальчик и крикнул, что началась война, бомбят Киев. Мужики сразу перестали ловить рыбу и разбрелись все по домам.

Вскоре из военкомата начали приходить повестки. Проводы были каждый день. Вербовали не только людей, но хороших лошадей, машины, даже забирали 10-классников призывного возраста.

Зимой и у нас ввели светомаскировку: ночью нигде не должно было быть света. По деревне ходили дежурные сторожа и делали предупреждения. Поэтому даже уроки мы делали почти в темноте.

К нашему отцу повестка пришла в 1942 году. Работал он счетоводом и смог нам оставить 2 пуда ржи и немного гороха, поэтому этот год мы перезимовали нормально. Но зима была холодная, что все яблони у нас в саду померзли.

Я помогала маме рубить яблони выкорчевывать пни. Есть хотелось все время, но хлеба не было, все зерно отправляли на элеватор.

Бывало, летом во время работы в поле ляжешь отдыхать и слышишь, как рожь шелестит, чувствуешь запах полыни, солнце сильно палит, а женщины сидят, разговаривают, кто о чем. От устали их разговоры начинают улавливаться все меньше и меньше, и засыпаешь. Только уснешь, а женщины уже встают – надо работать.

Я ходила по пашне босиком, обуви не было. Дед наш на базаре покупал лыко, плел лапти и продавал. Плел лапти и для нас, но они быстро изнашивались, особенно весной и осенью, ноги все время были в воде и мерзли.

В те же 1942–43 многие люди начали болеть тифом. Говорили, что из-за вшей. Чтобы их уничтожить, нужно было топить баню, но дров не было. Нашу семью, к счастью, тиф не тронул.

Я, 11-летняя девочка, вместе с братом, возили на санках с полей полынь и складывали в сарай. Потом мама топила ею печку. За раз уходило по 10–11 снопов.

Летом же 1942 года начали прибывать эвакуированные: и из Москвы, Ленинграда, Эстонии. Нам, детям, было очень интересно наблюдать за ними, ведь они были совсем другие и одеты лучше, чем мы деревенские.

Летом, во время жатвы, эстонцы работали отдельно, им выделили отдельную площадь. Они изобрели другие косы для жатвы. Рожь у них ложилась ровно, и снопы они завязывали и ставили как-то по-своему – вверх колосьями, а потом сверху закрывали снопом, кладя его колосьями вниз.

А когда они уезжали, провожать вышло все село. Каждый давал им в дорогу что-нибудь из продуктов. Очень хорошо проводили!

В августе 1945 домой вернулся отец. Его было не узнать: оглох, постарел, появились морщины. Он привез нам немецкие туфли и 2 полотенца. Рассказывал, что до Берлина не дошел всего 13 км. Кончилась война».

Ирина Михайлова, Тюмень