«Наши сосредоточивались секретно. Была запрещена радиосвязь, передвижения только ночью»

ОТ РЕДАКЦИИ: «Это был пасмурный, очень холодный день, 10 часов утра, я была еще в кровати, одетая в мамину кофту для тепла. Обычно мама была в это время на работе, а тут она зашла в комнату, схватила меня и подкинула, сказала, что мы победили. Вот радость была!» – так встретила день 9 мая 1945 года Эмма Михайловна, наша читательница. В канун Дня Победы она поделилась с редакцией «ЯС» записями своего отца фронтовика Михаила Ильича Юровских. По словам Эммы Михайловны, ее отец был очень сильным человеком: «Я думаю, он мог, как Буденный, человека рассечь». В 1943 году он был награжден Орденом Красной Звезды. В документах говорится о том, что «старший лейтенант Юровских Михаил Ильич в боях проявил себя смелым энергичным офицером. В своем взводе добился полной взаимозаменяемости номеров расчета, точности и быстроты в стрельбе, в результате чего 3 батарея заслуженно считается лучшей в полку». В предоставленных записях – рассказ очевидца о взятии Кенигсберга.   Из записей Михаила Юровских: «Кенигсберг. Это была самая мощная в то время крепость. Через залив Фриш Гаф и устье реки Прегель в город заходили океанские лайнеры и военные суда. К нему подходило около десятка железнодорожных путей и автострад. Было несколько аэродромов. На косе, которая отделяла залив от Балтийского моря, в Пиллау располагалась крупная морская база военных судов и подводных лодок. Кстати, здесь сохранился кабачок, где в свое время пил пиво русский царь Петр Первый. Под Пиллау были расположены огромные подземные склады. Вокруг базы все было заминировано. Вокруг Кенигсберга было расположено 14 фортов, огороженных стеной с бойницами и рвами, наполненными водой. Гарнизон каждого форта имел годовой запас продовольствия и боеприпасов в подземных складах, собственные электростанции, артезианские колодцы. Немцы считали Кенигсберг неприступной крепостью. Наступлению предшествовал период подготовки. Наши сосредоточивались секретно. Была запрещена радиосвязь, передвижения осуществлялись только ночью, применялась усиленная маскировка. Мы, артиллеристы, даже огневые позиции копали под маскировочной сеткой. Сосредоточили для стрельбы «Катюши», артиллерийские орудия. Цели были давно известны и записаны на орудийных щитах. Нашей батарее были даны две цели: шестиствольный миномет и 120– миллиметровая батарея. Они были уничтожены. Пехота, форсировав реку, пошла вперед. Ожили доты противника. Один дот обнаружился под добротным сараем, который стоял на краю хутора. Были видны его орудия и крупнокалиберные пулеметы. Три наших «Зверобоя» (самоходки с 152-мм орудиями) где-то в стороне форсировали реку и приблизились к доту. Подполковник, что командовал ими, послал к доту парламентеров с белым флагом с предложением сдачи в плен на почетных условиях. В ответ послышалась очередь крупнокалиберного пулемета, и люди с белым флагом упали замертво. Подполковник заплакал, а потом приказал одной самоходке выдвинуться и открыть огонь по доту. У фрицев не хватало доворота орудий, чтобы ее поразить. Буквально после второго выстрела противник выбросил белый флаг. Гарнизон дота, а это было человек двадцать, построили, и командир самоходок объявил им, что за нарушение Гаагской договоренности о неприкосновенности парламентеров они будут расстреляны. После боя мы рассмотрели устройство дота. Он был очень насыщен различной техникой, там находилось большое количество продуктов, которыми все стали усиленно запасаться. 9 апреля Кенигсберг был взят нашими войсками. После капитуляции Кенигсберга немцы стали сдаваться. Они выходили складывали оружие и боеприпасы. Внезапно в глубине косы послышалось много выстрелов – как будто идет бой. Немцы пояснили, что у них в тылу находилось много «власовцев», которые и сами не сдаются и им не дают. Вот и пришлось с ними разговаривать на языке автоматов. Большинство немцев были довольны прекращением военных действий и двигались четким строем. Нам так было не пройти. Большая территория была затоплена, так как часть местности находилась ниже уровня моря и плотины были взорваны. Сады, хутора, дома – все было в воде. Немцы сидели на крышах домов. Гражданских увозили на шлюпках, а непокорных успокаивали амфибиями с 45-мм пушкой. В один пасмурный день в секторе обороны нашей батареи появилось два военных судна неприятеля. Наша батарея дала залп по ним. Корабли вернулись левым бортом и как врезали по нам из всех орудий! Такого обстрела я еще не испытывал. Все потемнело от взметнувшейся земли и песка. Мы снова открыли огонь. Послышался очень сильный взрыв – это взорвался боекомплект на одном из судов, которое в считанные минуты затонуло. Второе судно, отстреливаясь, выпустило дымовую завесу и стало удирать. За ним погналась тройка наших «Илов». Послышались залпы реактивных снарядов и взрывы. Вскоре самолеты прошли обратно, у одного из них болталась в воздухе часть крыла». «Пришла похоронка. Помню, как соседки сбежались... Они выли, как раненые звери». «Когда началась война, мне было 5 лет, нас в семье было 4 девочки, мама ждала пятого ребенка. Папа всегда мечтал о сыне, надеялся, что пятый будет мальчик. Но осенью 1941 года папу, Петра Ивановича Лупенских ,призвали защищать Родину. Было ему 34 года, а маме – Лупенских Екатерине Александровне – 30 лет. Как мы жили – рассказывать не буду, наше поколение это знает и помнит. Жили, да еще посылки на фронт посылали. 1 февраля 1942 года родился Юрочка. Шли с фронта письма-треугольники: «Катюш, спасибо за сына! Вернусь – на руках носить буду!». Но не сбылось! Пришла похоронка. Помню, как соседки сбежались, они не плакали, нет! Они выли, как раненые звери. Папа был похоронен еще на Советской земле. Вскоре от командира части, в которой служил папа, пришло письмо с благодарностью за посылку, которую по-братски разделили папины друзья по оружию. Помню, пришла американская посылка детям погибшего, в которой были галеты, яичный порошок, который по щепотке мама добавляла в крапивное варево. Маме предложили двух младшеньких отдать на время в детдом, чтобы выжили, но она отказала: «Умирать будем все вместе». Шло время. Долгожданная победа! Стали возвращаться победители. У подружки отец вернулся без обеих ног. Смастерил коляску, даже колесики были деревянные. Стал чинить обувь, подшивать валенки. И как-то сразу заметно они стали жить лучше. А мама всю жизнь ждала своего Петю: «Может, в плену?». Но спасибо Родине, продолжала заботиться о детях. Я поступила в ремесленное училище в Уфе. Два года жила на всем государственном: одевали, в театр водили. Из 11 групп только в 2 домашние дети, остальные детдомовские. И после окончания ремесленного училища жили в общежитии бесплатно. И все же мы, безотцовщина, всегда жили трудно. Работящие, но богатства не нажили. Мне сейчас 82 года. Читаю газеты, смотрю телевизор. Радуюсь, что о ветеранах страна заботится: пенсии большие, обеспечивает квартирами. Один ветеран весело так в эфир: «А я сразу внуку квартиру подарил», а еще один ветеран живет в машине, дети выгнали, чтоб получил квартиру. Вся эта забота, как я думаю, о детях ветеранов, а не о стариках. Может, я плохой человек, но мне обидно. Мы – сироты войны – всю жизнь тужимся, чтобы свести концы с концами. Старшая сестра до 80 лет гнулась на двух дачах, только за 2 недели до смерти слегла. Да и большинство живут так. Спасибо, хоть на День Победы стали выделять «энную» сумму детям погибшего. Все ждем, когда же нам присвоят категорию «Дети войны». Может, под старость обида пройдет.» С уважением Валентина Петровна ГУБАЕВА, Ялуторовский р-н, д. Анисимовка.   «9 мая пациенты госпиталя услышали канонаду и решили, что до них добрались немцы»   «Хочу рассказать одну историю, связанную с Днем Победы, и о традиции, которую мы стараемся поддерживать всей семьей. Конечно, мы принимаем участие в гуляньях каждое 9 Мая и пойдем вместе с «Бессмертным полком» нынче, но перед этим в нашей семье отмечается 1 мая как день, в который моего отца Петра Григорьевича ранило на фронте, и он смог выжить. На войну его забрали в 16 лет в танковые войска. 1 мая 1945 года в бою в Чехословакии в их танк попал снаряд. Напарник отца умер на месте, а Петра Григорьевича ранило в руку. Было ему в тот момент 19 лет. Парень попал в госпиталь. Там ему вынули из руки осколки, наложили гипс. 9 мая пациенты госпиталя услышали канонаду и решили, что до них добрались немцы. Больные из всех палат вместе с медперсоналом быстро побежали в подвал в бомбоубежище. В этой сумятице Петру Григорьевичу снова сломали ту же больную руку. Только потом разобрались, что это были залпы Победы, а не нападение. Все осколки тогда из руки не вытащили. Отца беспокоили частые боли в руке. Только в 1957 году сделали еще одну операцию и вытащили последний. Он привез его домой – хорошо помню его: небольшой такой металлический, с острыми краями. Каждый год 1 мая Петр Григорьевич выпивал фронтовые «сто грамм». Строгая моя мама Мария Романовна в этот день не ругала его. Он садился к печке и курил возле открытой заслонки. Вспоминал войну и тот день – 1 мая 1945 года, когда чудом уцелел. А еще он пел, негромко так, без аккомпанемента. Его любимой песней была «Уральская рябинушка». Когда мои дочки подросли настолько, чтобы им можно было рассказать о войне, то петь «рябинушку» с дедушкой они начали уже в три голоса. Отца уже нет в живых, но в память о нем 1 мая мы вспоминаем эту историю и поем его любимую песню». Лидия, г. Заводоуковск.