Легенда района

ОТ РЕДАКЦИИ: тюменец Михаил МЕЛЬЦЕР в соавторстве с Элисо ВАШАКИДЗЕ рассказали нам о сельском предпринимателе, чьи дела и поступки оставили добрую память о нем в сердцах жителей Казанского района.

«Этот разговор случился на моём дне рождения. Точнее – на нашем. Мы отмечали вместе: у Элисо Вашакидзе – моей соратницы в общественном секторе и друга – день рождения в тот же день, что и у меня. Раздавался обычный праздничный шум: тосты, смех, разговоры, улыбки. И вдруг в паузе Элисо сказала негромко, что её много лет терзает одно.

Она говорила о своем покойном муже Гиви Вашакидзе – о Борисыче, как она всегда его называла с трогательной теплотой. Она говорила так, как говорят, когда внутри всё ещё живёт человек и ты не знаешь, что сделать, чтобы не предать. Ей было важно оставить память среди живущих. Чтобы его знали не только те, кто успел пожать руку, но и те, кто придёт позже.

Я слушал — и ловил себя на том, что у меня в груди поднимается простое упрямое желание: помочь. Так родилось решение опубликовать эти воспоминания.

Элисо говорила о Гиви не в категориях «успешный» или «сильный». Она говорила как человек, который своими глазами видел: характер может строиться из мелочей, которые потом выплавляются в большие решения. И когда она произносит: «Грузия», – это не про географию. Это о внутренней настройке.

Гиви Борисович Вашакидзе рос в шахтёрском городе Ткибули. Это место тяжёлого труда, где воздух пахнет углём так же естественно, как в другом месте он пахнет яблоками или рекой. Там он родился, учился, окончил школу.

Его отец работал в Ростове, и Гиви, завершив обучение, уехал сначала к нему, а потом – в Тюменскую область, в село Казанское, где уже жил его брат.

Но это не значит, что всё прошлое стало для него прошлым. Нет. Человек может жить в Тюмени, строить, зарабатывать, поднимать бизнес, собирать вокруг себя людей – и при этом, в самой глубине себя, оставаться тем мальчишкой из Грузии, которого однажды наказали ремнём, напомнив о том, что такое честь. Элисо вспоминает об этом случае – и внутри её речи появляется это короткое, решительное:

«У нас так не принято... Потому и наказали».

Однажды мать пришла домой вся в слезах: в автобусе украли кошелёк, там была вся зарплата. Гиви – школьник – молча вышел из дома, пошёл «на биржу» (так говорили тогда о криминальных районах), спросил прямо, кто «подрезал» деньги сегодня в таком-то автобусе. И через 5 минут кошелёк ему принесли.

Он вернулся домой – победителем. Вернул кошелёк. Хотел сделать доброе дело. А мать посмотрела на него – и не обрадовалась. Она спросила:

«Откуда?»

Он ответил:

«Какая разница? Украли же. Я принёс».

И тогда она сказала то, что в другой семье могли бы никогда не сказать вслух:

«Ах так... Значит, ты такой же, как они».

И ремнём избила так, что он всю жизнь это помнил.

Тут важно не что именно произошло, а как это легло на характер. Мать увидела в его быстром успехе опасность, не внешнюю – внутреннюю. Она поняла: если мальчик научится возвращать украденное «авторитетом» улицы, он однажды начнёт и брать таким же авторитетом. А потом не заметит, как из «вернул» станет «отнял». И она выжгла это ремнём – грубо, жестоко, но, возможно, спасительно.

Вот здесь и появляется в полной мере это буквально вписанное в характер кровью – «у нас так не принято». Не принято радоваться любому результату. Не принято закрывать глаза на метод. Не принято становиться похожим на тех, кто живёт без чести и стыда.

В юности Гиви работал спасателем на море, в Кобулети.

Спасатель – это профессия, где ты не можешь быть нерешительным. Там нет «потом». Там либо ты бросаешься в воду, либо человек тонет. И если ты вошёл – ты обязан помочь. Это работа про мгновенное решение и про ответственность за чужую жизнь.

Можно представить мальчишку на жарком берегу: солёный воздух, мокрые волосы, свисток, чужая паника, короткий рывок – и потом усталость и ощущение хорошо сделанной работы, которая не просит аплодисментов. И вот такая юность, в которой рядом – улица с её законами силы и чести и море – величественная и безжалостная стихия, создала человека странной породы. Он мог быть горячим, но внутри у него появилась ледяная точка – точка решимости.

Элисо рассказывает ещё один эпизод из его молодости. Приехала команда футболистов на соревнования. На пляже поссорились «из-за девочки», пошла драка, и «Борисыч мой… уронил всех их». Так она сказала с гордостью. Поставил их на место, остановил так, чтобы больше не полезли.

Он не был человеком, который ищет драку. Он был человеком, который не терпит распада порядка рядом с собой. Это другой тип силы: не «мне надо доказать», а «я не позволю этому случиться».

Эта же сила потом, во взрослой жизни, превращается в управленческую жёсткость: он мог быть добрым, но не мягким. Он мог помогать и не просить благодарности. Он мог дать шанс, но никому не позволял второй раз обмануть себя.

Создав бизнес в девяностые, Гиви не просто зарабатывал. Он вытаскивал себя и своих из ситуации, где за товаром охотились так же, как за людьми. Везти товар из Казахстана на Север – это бессонные ночи, и на каждом квадратном метре могли отобрать груз, могли убить, можно было исчезнуть без следа.

А Гиви продолжал двигаться в бизнесе: автозаправка на границе с Казахстаном, собственная тушёнка, рейсы на Север, строительная фирма. Работа тяжёлая, но чистая в его понимании: не украсть, а заработать.

Он зарабатывал тяжело и в то же время не превращал деньги в идола. Деньги были инструментом. Слово – законом. А дело – способом оставаться собой.

В 1995 году районное колхозное предприятие в Казанке оказалось в состоянии, когда люди, по словам Элисо, полгода не получали зарплату. И тогда глава администрации попросил Гиви: «Возьми хозяйство».

На это предложение обычно отвечают так, как подсказывает здравый расчёт: зачем мне чужая яма?

Ему говорили: «Ты дурак, что ли? Какой колхоз? Там не заработать».

Но Гиви, по словам Элисо, смотрел на это иначе. Колхоз для него был не проектом, не активом, не ступенькой – это были люди. Он согласился. Были доходы со строительства, и новый руководитель сразу начал выдавать зарплаты людям. Причём не только текущие: он отдал и за тот прошлый период, когда они ничего не получали. Платить людям – значит вернуть им человеческий контур жизни: чтобы в доме был хлеб, чтобы дети не смотрели на родителей как на бессильных и ни на что не способных людей.

В итоге бизнесмен взял крупный кредит – и создал современный молочный комплекс. Он сделал шаг туда, где другим было ещё смешно и непонятно. И пока они смеялись, он успевал поставить точку на карте – и превратить её в поток, в систему.

К Гиви невозможно было просто так попасть, люди шли к нему постоянно. И кто-то даже шутил: «Сними вывеску «коммерческая фирма», напиши «благотворительное общество». У него просили – и он отвечал. Не всегда словами. Часто – делом. Благотворительность у них в семье была не про тщеславие. Она была про честь.

Элисо рассказывает, что после ухода Гиви из жизни в районе начали проводить соревнования по дзюдо его имени. И это продолжающаяся традиция. Дети занимались и занимаются, причём ребят из малоимущих семей берут бесплатно, а для прочих цены стараются держать минимальными. Будто он и после смерти продолжает делать своё – удерживать детей в человеческом поле, где есть дисциплина, уважение, тренер, поездки на соревнования, чувство «я могу».

В спорткомплекс превратился заброшенный лимонадный цех, добротное советское здание. Кто-то из спортсменов пришёл с просьбой: «Борисыч, можно мы отремонтируем? Сделаем, чтобы дети занимались». И он согласился – без долгих речей: если детям негде, значит, надо сделать.

Потом история стала сложнее: появился инвестиционный проект, условия субсидирования, необходимость вложить большие собственные средства. Раз делать для детей, то по стандарту: 25 на 8 метров, минимум на 3 дорожки. А к бассейну тем временем добавился спортзал и ещё помещения. Подключился инвестфонд, обещали выделить деньги по программе. Даже в этом эпизоде чувствуется почерк Гиви: не «мы построим вам что-нибудь», а «сделаем так, чтобы работало».

Документы на субсидирование подали, условия выполнили, а в финансировании было отказано, потому что постановление «успели поменять». И вот здесь начинается настоящее благородство. Гиви, судя по рассказу Элисо, просто пошел дальше. Потому что цель была не выиграть субсидию, а чтобы бассейн стоял и дети плавали.

Он строил дома для сирот. Строил – и потом эти дома продавались в администрацию, а администрация уже распределяла жильё. Это шанс не раствориться им в трудностях жизни.

Легенда района складывалась не из речей. Она складывалась из дел, которые не требуют аплодисментов, потому что их единственная награда уже случилась: кто-то просто выжил, кто-то просто вырос, кто-то просто остался человеком.

Наконец, церковь в районе была отреставрирована на его деньги. И в этом поступке слышится его особая логика: он не любил благотворительность «на секунду». Он любил то, что остаётся. То, что переживает рынок, погоду и человеческую короткую память.

Именно такие дела и становятся настоящим храмом: не только стены, но и возвращённое людям ощущение, что они живут не на времянке.

В какой-то момент его дела заметили и отметили. Не благодарностями на кухне, а официально, по-государственному: приглашали в Кремль, награждали.

Ключ к пониманию характера Гиви – слова Элисо, произносимые так, будто это простая характеристика: «Для него сказанное слово стоило дороже жизни».

Если он сказал, это была точка. Закон. Он мог поставить себя под удар – но не нарушал своего слова. Когда человек устроен так, слово становится не украшением речи, а инструментом судьбы. И тогда держать слово – это способ выжить и не потерять лицо в любую эпоху, даже в ту, где лицо никого не интересует.

Когда Элисо говорит о девяностых, о страхе, о людях, которые приходят «требовать», о том, что можно было «сколотить группу и заработать легко», мы помним: выбор уже был сделан. Сделан ремнём матери, двором, где все всё видят, и древним правилом, которое звучит просто и беспощадно: «так не принято».

Эта фраза – не про запреты. Она про достоинство как норму. Про то, что человек не может жить «как получится», если он вырос в среде, где стыд – не унижение, а компас. Где взрослые не уговаривают – они воспитывают.

У этой истории нет морали – «будь таким же». Потому что каждый человек ограничен своим характером и условиями. Но есть мораль честнее: человек бессмертен ровно настолько, насколько его поступки продолжают работать после него – через построенное, спасённое, обученное. Через возвращённое людям достоинство».

Михаил МЕЛЬЦЕР,

г. Тюмень